Дискуссионное исследование действующего и перспективного законодательства


Повесть о пережитом - Б. Дьяков



В дорогу дальнюю....



Главная >> Исторические художественные книги >> Повесть о пережитом - Б. Дьяков



image

В дорогу дальнюю...


Нужно обойти антиплагиат?
Поднять оригинальность текста онлайн?
У нас есть эффективное решение. Результат за 5 минут!



Меня ввели под конвоем в пустую комнату Бутырской тюрьмы. За канцелярским столом сидел человек в кожаной черной куртке и кожаной черной кепке, с трубкой во рту. В окне с решеткой виднелось одинокое, промокшее от осенних дождей, старое дерево с низко опущенными ветвями, светился кусочек неба. В комнате запах сырой штукатурки перемешивался с тонким ароматом табака.

Человек за столом скользнул по мне безразличным взглядом и, опустив глаза на какую-то бумагу, спокойно сказал:

— Не стоит забывать, что ваше дело рассмотрено особым совещанием при Министерстве госбезопасности СССР... Десять лет спецлагерей.

— Десять лет?! За что?!

— Не стоит забывать, что вам лучше знать. Распишитесь.

— Да ϶ᴛᴏ же ошибка! Кому я могу жаловаться?

Кожаный человек улыбнулся и выпустил струйку дыма.

— Прокурору МГБ.

— Дарону?.. Так он же душитель!

Кожаный человек сердито сдвинул брови.

— Осторожней в выражениях, осужденный!.. Срок вам исчисляется со дня ареста — с 10 ноября 1949 года.

— Почему с десятого? Меня арестовали в ночь на первое.

— Какое значение имеют десять дней? У вас десять лет.

— Имеют! Я не хочу и часа терять в жизни.

— Подайте заявление. Видимо, опечатка.

— Десять лет — тоже опечатка!

— Расписывайтесь!

— А что такое «спецлагеря»? Где ϶ᴛᴏ?

— Привезут — узнаете.

Кстати, этапная камера. Я переступил порог. На меня глянула сотня глаз. Люди медленно, парами двигались по кругу. Шмыганье ног, жестикуляции, громкий говор, синеватые волны махорочного дыма... В одиночке, под гнетом молчания, я отвык от людей, от шума голосов. Закружилась голова.

Меня обступили. Посыпались вопросы: кто я, в чем обвинен, какой срок? Когда узнали, откуда прибыл,— оторопели. Очевидно, слышали, что такое Сухановка... Но никто не стал расспрашивать. Только худосочный старик в куртке горного инженера, с отодранными петлицами, назвавшийся изобретателем Лебедевым из Министерства угольной промышленности, не вытерпел и таинственно прошептал над моим ухом:

— А правда, что в Сухановке...

— Правда! — прервал я вопрос.

Лебедев понимающе кивнул, розоватым кончиком острого носа уткнулся в сумку-наволочку, вытащил кусок колбасы — ешьте!

Высокий человек в подряснике, священник Крестьянинов, из приближенных патриарха Московского и всея Руси, с черным огнем в глазах, протянул булку, намазанную сливочным маслом,— не угодно ли?

Доктор Рошонок из Риги, с одутловатым лицом, в очках, угощал сгущенным молоком.

Кстати, этапники покупали продукты в тюремном ларьке. Все было свежее, вкусное, давно позабытое, но есть я не мог. Меня лихорадило. «Десять лет... Десять лет!.. Я никогда не совершал никакого преступления!..»

Наборщик типографии «Красная Звезда» Смирнов с забинтованной головой суетливо начал пришивать лямки к моему холщовому мешку: так, мол, удобнее...

Студент Московского горного института, круглолицый Митя, вынул пачку папирос — курите...

В камере Митя был, пожалуй, самым молодым. Пушок на верхней губе. Добрые детские глаза. Неловкость в движениях. Чуть слышно насвистывал песенки. С ним первым я и начал кружить по камере.

Митя — родом из Воронежской области. Комсомол послал его учиться в столицу. От счастья был на седьмом небе... В тюрьму, говорит, попал по дурости, сам на ϲʙᴏю шею веревку свил. Зашел однажды в булочную, купил сайку. Отметим, что теплая, пышная. Тут же разломил ее, а внутри — окурок. Расшумелся: «Какой же вы хлеб продаете в Москве? За людей нас не считаете!» Потребовал жалобную книгу... Прошло около месяца. На октябрьском вечере в институте танцевал с любимой девушкой. Не дали дотанцевать. Увезли. Стоит сказать - получил десять лет за «антисоветскую агитацию в булочной»...

— Ух, как я разыграл следователя!— хвалился Митя. — Показывает он мне папку с делом. На обложке — крупные буквы «X. В.» — «Хранить вечно». Спрашивает, понимаю ли смысл данных букв. «Понимаю,— говорю.— «Христос воскрес»! Он — сердито: «Хана тебе — вот что, а не Христос воскрес!» А я — спокойно: «Так тут же, гражданин следователь, не «X. Т.», а «X. В.». Стало быть, хана не мне, а хана вам!» Он взбесился и посадил меня в карцер...

Митя засмеялся.

Постепенно я оϲʙᴏился в этапной камере. Выяснил, что не у меня одного фальшивое дело. Доктора Ивана Матвеевича Рошонка судили за «активно действующие в сознании пережитки капитализма». В чем они проявлялись, данные самые пережитки, он за долгие месяцы следствия так и не узнал... Запатентованные изобретения Лебедева объявили вредительскими и приповествовали инженеру «экономическую контрреволюцию»... Священник Крестьянинов получил десять лет за проповедь, в кᴏᴛᴏᴩой призывал верующих повышать нравственность, и тем самым якобы утверждал безнравственность советских людей... А сколько было лиц, «пытавшихся убить Сталина»!..

Обучили меня и лагерной грамматике — словам, без пользования кᴏᴛᴏᴩыми, как уверяли, не буду знать, с кем живу и хлеб жую... Отныне у меня нарицательное имя: «зек» (заключенный). Я не получил «вышки» (высшей меры наказания).
Стоит отметить, что осужден не на «полную катушку» (не на 25 лет). Не добавили мне и «по рогам» (не лишили после отбытия наказания избирательных прав). Будут частые «шмоны» — обыски. Встретятся мне «мастырщики» — те, кто искусственно вызывают у себя заболевания, исключительно бы увильнуть от работы. Их обычно сажают в «кандей» — карцер. В лагере непременно нужно заиметь друга — «кирюху». Побаиваться «кума» — оперуполномоченного, с его помощью могут срок прибавить. И наконец, я узнал, что отправят нас из Москвы в пассажирском вагоне для заключенных.

В вагонзале нельзя было подойти к окну: оно в коридоре, а мы — под замком, за решетчатыми дверями «купе». Втиснули двадцать шесть дядек туда, где и шестерым-то тесно... Сидели, прислушивались к голосам на перроне...

Рассыпался трелью кондукторский свисток. Взвыл паровозный гудок. Дернулся вагон. Застучали колеса... Мы тряслись в душной каморке: кто — на полу, кто — на мешках, а кому посчастливилось — на полке, впритирку. Я очутился рядом с Митей, инженером Лебедевым и наборщиком Смирновым. Откашливания, вздохи и жестокий, неотвратимый стук колес. Тоска сгущалась... «Увозят... Куда? Кому ϶ᴛᴏ надо?»

Первым подал голос Митя. Стоит заметить, что он сидел, согнувшись, на мешке и с печальной улыбкой выталкивал из сердца песенные слова:

Пора в путь-дорогу,

Дорогу дальнюю, дальнюю...

Качну серебряным тебе крылом...

Умолк. И снова тихо. И снова стук колес.

Заговорил Смирнов.

— Меня, братцы, следователь окрестил троцкистом!.. Негодяй, фальшá проклятая!.. Какой же я троцкист, ежели всей душой за Ленина?! А схлопотал десять лет... Я, братцы, в одиночке башкой бился о стенку...

Смирнов закашлялся, затем протяжно, как от пронизывающей боли, замычал и обеими руками сдавил забинтованную голову.

Обрел дар речи и Лебедев. Стоит заметить, что он было начал кому-то объяснять устройство горного комбайна, но тут же стал говорить о том, как арестовали его и жену, опечатали их квартиру на Сретенке, а там... какие там книги!..

Надвинулся вечер. Лампочки в «купе» не было. Всех нас окутал мрак. Сверкали только стекла очков Смирнова: на них падала полоска света из коридора.

Первая «пересадка» была в Челябинске. Приехали ранним утром. «Черный ворон» отвез нас в пересыльную тюрьму. Попали в камеру к власовцам.

— Ну что, господа? — вопрошал один из них. — Жить стало лучше, жить стало веселей?..

Несколько дней провели в компании озлобленных, все на свете проклинавших людей. И опять — в путь-дорогу.

Погрузили в теплушку. С товарным составом потащились на север.

Лежали на голых нарах. В узком оконце виднелось небо, мелькали верхушки телеграфных столбов, галки на проволоках.

Ночью раздались сильные удары в стену вагона. Дверь звонко откатилась. Влез ширококостный, с двойным подбородком сержант. В руках — деревянный молоток, похожий на крокетный. За сержантом — два солдата с автоматами.

— Вста-ать! — гаркнул сержант.— Напра-аво-о!

Все кинулись направо. Прижались друг к другу, образовав живой шевелящийся ком. Я замешкался. Увесистый молоток упал на мою спину.

Я перебежал на правую сторону вагона.

Рассвирепевший начальник принялся перегонять всех налево. Подсчитывал:

— Р-раз, и два, и три... Живей, мать твою!.. Пятнадцать, шышнадцать...

Подсчет кончился.

— Жалобы есть?

— Есть!— отозвался тщедушный, человек в суконном картузе.

— А ну? — сержант замахнулся молотком.

— Погода плохая...

Солдаты хмыкнули. Сержант опустил молоток,

— Дуррак! — буркнул он. И — к автоматчикам:— Запирай!

Конвоиры выпрыгнули из вагона. С шумом и руганью заперли дверь.

Под мерный перестук колес я все же задремал...

Очередным этапом стал Новосибирск.

В здание пересыльной тюрьмы нас вели по широкому двору. Слева были площадки, высоко огороженные металлической сеткой.
Интересно отметить, что там топтались выведенные на прогулку этапники. Стоит заметить, что они беспокойными глазами припадали к сетке. Инженер Лебедев нес под мышкой скатанный в трубку ватман: получил разрешение взять в лагерь чертеж, продолжить прерванный труд. На одной из площадок кто-то, увидев Лебедева, крикнул:

— Артисты с афишей приехали!

В камере нашлись места только на полу. Я расположился неподалеку от двери. Тщедушный человек в картузе устроился возле параши, положил голову на крышку и тут же захрапел.

Ночью, заметив, что я не сплю, ко мне пробрался с ловкостью канатоходца молодой человек в драповом пальто и коричневых туфлях на каучуковой подошве.

— Разрешите причалить? — спросил он, пристраиваясь возле меня.

— Вон тот, около параши, некий Гуральский... Говорит, что старый большевик, лично знал Ленина... Верить тут никому нельзя. Брешут, не краснея... Стоит сказать, длинным языком рыбку ловят!

Молодой человек был сыном русского эмигранта. Служил радиодиктором в Харбине. Подымив махоркой, сказал:

— В ϶ᴛᴏй камере недели две назад сидел... и если не ошибаюсь... да нет, точно!.. сидел вот на ϶ᴛᴏм самом квадрате, где и вы, московский писатель Исбах.

— Исбах? — переспросил я, вздрогнув.

— Да, Александр Абрамович... Лицо у него, помню, было меловое. Впрочем, мы все здесь не краснощекие. Стоит заметить, что он все время твердил: «Я ни в чем не виновен, ни в чем не виновен!..»

Харбинец продолжал еще что-то говорить, а я уже был в зале Центрального дома литераторов в Москве...

...Весна сорок девятого... Партийное собрание. На повестке — персональное дело Исбаха.

На трибуне — мертвенно-белый Александр Абрамович. Судороги как бы разрезают его лицо... Стоит заметить, что он настойчиво отрицает все обвинения во всех смертных грехах.

Я сижу в центре зала. Отметим, что теряюсь... Как же так? Издавна знал Исбаха как талантливого очеркиста «Правды», критика, педагога! Значит, и я был обманут, и во мне притупилась политическая зоркость!

А теперь, следом за ним, двигаюсь по этапу!.. Отметим, что теперь и меня там единогласно исключают, верят, что я враг?!. Что же происходит? Общий сомнамбулизм — общее расстройство сознания, общие автоматические действия? Конечно же, нет! Но чья же здесь действует злокозненная сила? Кто внушает нам ϶ᴛᴏт страх, эту подозрительность, ϶ᴛᴏ неверие в человека?..

...Из Новосибирской тюрьмы нас — тридцать этапников — вывели в сумерки осеннего дня, втиснули в кузов, открытой полуторатонки и повезли через город, на вокзал. В кузове со ϲʙᴏими сидорами мы стояли окостенелые, приплюснутые один к одному: ни пошевельнуться, ни глубоко вздохнуть... Инженер Лебедев обеими руками держал над головой трубку ватмана, держал, как последнюю надежду, как птицу, кᴏᴛᴏᴩая если выпорхнет из его рук, то унесет с собою и его жизнь... По краям машины сидели солдаты с автоматами.

Навстречу ползли автобусы, троллейбусы, бежали «Победы», грузовики. Новосел вез на тележке вещи. Промчался фургон, дыхнув ароматом печеного хлеба. Все ϶ᴛᴏ куда-то бежало, двигалось мимо нас, мимо, мимо!.. Сумерки сгущались и, словно в тумане, виделись дома, деревья, пешеходы... Вдруг наша полуторатонка остановилась. Забарахлил мотор. Из кабины выскочил шофер, поднял капот, стал ковыряться в машине. В глаза мне бросился палисадник, весь усыпанный яркими, как пламя, красными листьями. Стоит заметить, что они укрывали землю, повисали на тонких балясинах, кровавыми пятнами лежали на скамейке возле ворот. Перед домом торчали раздетые осенью деревья. С изумленной радостью смотрел я на опавшую листву, представил себя на аллее Сокольнического парка в Москве и на какое-то мгновение ощутил под ногами шуршание сухих листьев...

Станция Новосибирск. Снова тюремная теплушка, снова этапный путь...

Я лежал на верхних нарах и смотрел в оконце. Домики, мосты, речки, высокие таежные ели уплывали назад и назад, словно чья-то незримая рука вырывала их и уносила из моей жизни. А телеграфные провода, что непрерывно тянулись перед глазами, походили на стальные прутья в бесконечно длинном тюремном окне.

Еще сутки, еще другие... Наконец со скрипом откатилась дверь «телячьего» вагона и — команда:

— Вылазь! Приехали...









(С) Юридический репозиторий Зачётка.рф 2011-2016

Яндекс.Метрика